Интервью с о. Алексеем

о.Алексей КазанчевЖизни бас-гитариста-вокалиста некогда популярной группы «Голубые гитары» Алексея Казанчева, наверное, можно было позавидовать, ведь в ней были всесоюзная слава со всеми её моральными и материальными атрибутами, гастрольные поездки, полные стадионы… А он – практически неожиданно оставил всё это и ушёл, как казалось тогда многим его коллегам, в никуда. Менее чем за год известный музыкант стал священником. О том, что стояло за этим «превращением» рассказывает протоиерей Алексей Казанчев, настоятель московского храма вмч. Георгия Победоносца в Старых Лучниках, что на Лубянке.

— Отец Алексей, может ли светская профессия, занятие творчеством – привести к вере?

— Господь разными путями приводит к Себе, в независимости от того, чем человек занимается. В моём случае занятия музыкой оказались никак не связанными к приходу к вере. Я просто остро ощутил в один момент: вот, мне уже за тридцать, а куда я иду, ради чего живу и что делать дальше? В такие моменты исканий важно, когда у тебя на пути оказывается человек – из друзей, знакомых, который знает о вере и может поделиться своими знаниями. Таким человеком для меня стал мой друг, гитарист-виртуоз Иван Смирнов. Вот он как раз мне и поведал о Евангельских истинах, о вере, о жизни Церкви, о святых. Мы не уставали говорить обо всём этом вечерами после концертов. Через какое-то время я крестился.

А затем в моей душе наступил кризис. У меня уже были ориентиры, эталоны, с которыми я сопоставлял свою жизнь. И она оказывалась явно далека от этих ориентиров. Да, быть артистом, музыкантом — с одной стороны интересно, но с другой стороны эта деятельность ни к чему не приводит, не даёт никаких плодов. Какая задача у эстрадного певца? Развлекать публику. Тем более делается это, в основном, под фонограмму, и получается некий обман: ты не вкладываешь в работу ни чувств, ни эмоций. Вместо творческого удовлетворения – пустота.

— То есть если бы не выступления под фонограмму, вы дольше бы оставались в профессии?

— Может быть. Но всё равно меня полностью не устраивала моя деятельность – эстрада. Жанр в принципе не предполагает творчества: есть композитор, есть автор текста, есть некая аранжировка… Если добавить к этому запись в студии фонограммы, и выступления под неё во дворцах спорта и на стадионах, где и никто исполнителя толком не видит. И в итоге получалась такая профанация, что просто тошно становилось на душе и даже часто это заканчивалось ну таким, скажем, успокоением в виде винопития.

— А страшно было – резко менять надоевшую, но привычную реальность и шагать в неизвестность? Ведь кардинальные изменения в Вашей жизни – от музыканта к священнику – заняли меньше года.

— С тех пор прошло более двадцати лет и мне кажется, что «это было в другой жизни», как сейчас говорят. Но, конечно, я прекрасно помню, что тогда испытывал. Да, было страшно от смены привычной обстановки, где были друзья-единомышленники, дело, которое я знаю, на новый незнакомый мир. От переживаний не спал ночами. Помогала какая-то внутренняя уверенность, что если я так искренне обращаюсь к Богу, что отрезаю практически всю свою прежнюю жизнь, своё бывшее мировоззрение, то Господь меня не оставит. И действительно, Господь Иисус Христос так явно проявил Себя в моей жизни, в моей судьбе, что сделал мою веру непоколебимой. Это теперь смысл моего существования.

— А минуты отчаяния были?

— Конечно, были. Ну, вот представьте себе, что я — музыкант, артист, живу в обычной для себя среде. Я выхожу на сцену, нисколько не страшась, наоборот мне это нравится, я привыкаю общаться с большим количеством зрителей. Даже получаю огромное удовольствие от того, что могу управлять эмоциями этих людей, одним мановением руки заставлять их смеяться или грустить. А это даёт упоение собственной персоной, весьма приятное ощущение собственной значимости, своего величия: я признанный, опытный мастер своего дела! И вдруг попадаю в среду церковную, где я ничего не знаю, где мои прежние заслуги не играют никакой роли. Я, будучи рукоположенным в дьяконы, выступаю в роли ученика, который постоянно допускает ошибки, и его за это непрерывно ругают, считают недалёким и неумным. После того, как я «управлял» стадионами, все это казалось очень унизительным. Я даже хотел пойти к архиерею, сказать: «Владыко, произошла какая-то страшная, дурацкая ошибка. Её нужно исправить, мне нужно всё бросить!» Причём такие помыслы были очень навязчивы. Было ещё сложнее от того, что моё воцерковление, а с ним и рукоположение в дьяконы, а затем в священники происходило в г. Туле. Там у меня не было, ни друзей, ни знакомых, которые могли бы поддержать, помочь. Я был совершенно один.

Но я благодарен Богу, что мне пришлось пройти через искус, через эти испытания. Обычно человек не ценит то, что ему легко даётся. Другое дело, когда он что-то выстрадал. К тому же, имея подобный опыт, он может помочь и другим.

— Вам постоянно что-то приходилось преодолевать. Например, чуть ли не из руин восстанавливать храм вмч. Георгия Победоносца…

— Когда я был по благословению Святейшего Патриарха Алексия II назначен исполняющим обязанности настоятеля этого храма, честно говоря, просто не знал с чего начать. Состояние храма, находившегося в самом центре Москвы, было устрашающим: всё развалено, запущено. Но прежде, чем приступить к восстановлению, нужно было хоть как-то разгрести от грязи и гор строительного мусора то, что осталось от храма. И я думал, что такое послушание непосильно для меня и даже унывал, у меня опускались руки. А если вспомнить, что дело происходило в начале девяностых годов, когда в стране рушилась вся жизнь и в идеологическом, и в экономическом, и в социальном планах, то можно представить, каким бесперспективным казалось мне тогда данное послушание. Вновь приходилось укрепляться, уповая на Божью помощь. И вот, шаг за шагом началась работа, появились первые энтузиасты – будущие прихожане, которые трудились на этих руинах, сколько могли. У нас же не было поставлено задачи — к такому-то числу такого-то года всё сделать. Как получится, так и получится. И, действительно, стало получаться. Постепенно образовалась община, появились благодетели и опытные мастера. И так потихоньку, шаг за шагом, храм приобрёл сегодняшний облик. И сегодня в нём регулярно совершаются богослужения, есть крепкий приход. И этот пример ещё раз убеждает — что невозможно человеку, возможно Богу! Но Господь помогает в том случае, если люди сами что-то делают. Бог не решает наши проблемы без нашего участия.

— А Вы помните, как совершалась в храме первая Божественная литургия?

— Конечно, это было нечто особенное. Я в то время служил в приходах протоирея Дмитрия Смирнова — в храме Святителя Митрофана Воронежского и в храме Благовещения Пресвятой Богородицы. А пустом, холодном, разрушенном храме Георгия Победоносца лишь иногда служились молебны. Но внутренне в душе неотступно думалось: хорошо было бы, чтобы однажды в храме началась литургическая жизнь. И вот мы дерзнули готовить храм к престольному празднику святого великомученика Георгия Победоносца. Готовились мы к первой литургии с каким-то особым волнением: думали, как оборудуем алтарь, какой у нас будет Престол, какой иконостас сформируем, кто будет алтарничать и решали множество других вопросов. И вот шаг за шагом было всё подготовлено. 6 мая 1996 года на праздник святого великомученика Георгия Победоносца была совершена первая Божественная литургия. И вот с этого праздничного, торжественного момента, с благословения небесного покровителя нашего храма, Святого великомученика Георгия Победоносца и началась литургическая жизнь, которая не прекращается по сей день.

— Как раз в начале девяностых храм начала окормлять НИИ детской онкологии и гематологии Российского онкологического научного центра имени Н.Н. Блохина РАМН.

— Впервые я пришёл в детский онкологический центр, ещё будучи клириком прихода протоирея Дмитрия Смирнова для того, чтобы причастить болящего малыша. Увидев священника, многие мамочки тоже захотели причастить своих детишек, просили помолиться за них. И было видно, что для них — это не просто некий жест отчаяния, когда неважно, откуда придёт помощь, а осознанное желание обратиться через молитвы ко Господу. Я пришёл ещё раз, потом ещё. А потом, что называется, зачастил и получил благословение Святейшего Патриарха Алексия II на духовное окормление больницы. И я стал уже на регулярной основе посещать болящих детей и их родителей. В больнице была обустроена небольшая комната-часовня в честь иконы Божией Матери «Всецарица», где мы, вместе с дьяконами, священниками нашего храма совершали молебны, таинства. С 1994 по 2005 год не было никаких проблем с администрацией Центра, которая наоборот нас всячески поддерживала…

А потом умер академик Лев Абрамович Дурнов, основатель и руководитель центра, основоположник детской онкологии в России. Он не был крещёным человеком, но всей своей жизнью показал пример праведника, который делал всё возможное и невозможное ради других людей, ради болящих детей. Это был светлый, прекрасный огромной души человек.

С новым руководством начались проблемы, у нас отобрали молельную комнату, нам не так просто стало приходить в больницу, хотя желание участвовать в таинствах, молиться шло именно от родителей больных ребятишек. Ситуация улучшилась в феврале этого года. Епископ Пантелеимон (Шатов), побывал в больнице, поговорил с руководством. Нам вновь выделили ту же комнату. А в нынешнее Пасхальное Воскресенье в центре побывал Святейший Патриарх Кирилл и благословил нашу часовню.

Теперь можно сказать, для нашей духовной миссии созданы условия максимального благоприятствования. И я вижу в этом десницу Божию, то, что прошли через этот период неприятий для того чтобы все — и мы сами, и медицинский персонал, и родители – поняли, как необходима молельная комната в которой можно совершать таинства. Вообще Божье присутствие в таком скорбном месте, где сосредоточено столько боли, столько слёз, ощущается особенно явственно. Я посещаю этот детский онкологический Центр более семнадцати лет и постоянно вижу, насколько действенна помощь Божия для этих детей.

Яндекс.Метрика